Константин Мурзиди - Южный Урал, № 1

— А ружьишко дашь, дедушко? — ласково заглядывая в глаза, попросил я.

Старик минутку колебался.

— Вот загада! — воскликнул он: — Ружьишко больно хорошее, кабы часом не повредил! Ну, да была не была, так и быть поверю! Только, если зверь побежит не стрели, — буди меня!

— Ладно, дедушко, всё будет так, как тобой говорено! — согласился я.

— Ну, вот и хорошо! Ну, вот и хорошо! — бормотал он, а у самого глаза подергивались от усталости. Сон валил его с ног.

Он передал мне ружьё и, устроясь под кустиком, прикурнул на отдых. Почти в ту же минуту раздался крепкий храп.

Я перезарядил ружьё, поднялся на бугорок, еле приметный среди ковыля, и стал зорко вглядываться в степь. Над ней по-прежнему горячей пеленой зыбилось марево. Посвистывали суслики, в ковыле пробирались дрофы, да в синем небе кружили орлы. Оцепенение понемногу стало охватывать натруженное тело, глаза устало смыкались и я уж стал завидовать деду, который сладко храпел. Время от времени я встряхивал головой и снова пристально вглядывался в горизонт. И вот, словно видение, передо мною на гребешке мелькнуло много светложёлтых точек, которые как искорки вытягивались по направлению ветра и торопились в сторону ручья.

— «Неужели сайгаки?» — подумал я и хотел разбудить деда. Но пока я думал, на зелёной равнине стало приметным быстро приближающееся стадо. Сайгаки неслись к ручью огромными скачками. Бег их был лёгок и ни с чем несравним, так грациозны казались их движения. Впереди бежал вытянувшийся в длину резвый козёл. Я замер от восхищения, забыл про деда, о том, что он велел его разбудить, забыл обо всём на свете. Видел перед собой только несущегося, как выпущенная из лука стрела, степного красавца. Минута и я мог уже различить его большие выгнутые рога, глубокие морщины на горбатом носу и огромные раздутые ноздри, которые трепетали от возбуждения.

Огонь пробежал по моим жилам. Я скользнул в траву, пристроил ружьишко и крепко прижал к плечу ложе.

Табунок на миг остановился. Высокий стройный самец-вожак застыл на месте, чётко вырисовываясь на фоне неба, большие лирообразные рога его нежно-жёлтого цвета казались на солнце прозрачно-золотыми. Как жалко было убивать такое чудесное животное! Но что поделаешь, может быть никогда-никогда в жизни мне не придётся больше находиться в таком выгодном положении! Как азартный игрок, одержимый страстью, я приложился к ружью и выстрелил. Красавец козёл перекувыркнулся в воздухе и упал в ковыль. Табунок мгновенно взволновался и, поднимая пыль, понёсся прочь от рокового места, и вскоре исчез за зелёными гребнями…

От выстрела проснулся дед, ошалело огляделся, вскочил.

— Что случилось? Никак сайгаки? Ты что стрелил? — засуетился он.

За сизым дымком, который всё ещё плыл над ковылём, не видно было моей добычи. Неуверенный в своей удаче, я пролепетал виноватым голосом:

— Дед, я кажись козла уложил!

— Не может этого быть! — вскричал дед.

— Вот те крест святой! — перекрестился я.

Мы пробежали вперед и в орошённом кровью ковыле увидели убитого козла. Своим окладом сайгак многим напоминал тонконогого жилистого оленя. Шерсть на нём была изжелта-красноватая, переходя под брюхом в беловатую. Я погладил эту гладкую глянцевитую шерсть. Мне стало жалко убитого красавца, который потухшими неподвижными глазами укоряюще смотрел на меня.

Дед почесал затылок, укоризненно взглянул на меня.

— Скажи сам малый, а обошёл старого казака. Чтобы разбудить меня! — с лёгкой обидой сказал он. — Как теперь сказать соседям! Ох, и лих ты, внучек!

Он обошел вокруг козла, любуюсь его рогами, сосчитал кольца на них.

— Гляди двенадцать годов имеет. Вожак стало быть!

И вдруг старик залился весёлым ободряющим смехом.

— Ай-да, казачёнок, ай-да удачлив! На первой охоте сайгака уложить! Это что-нибудь да значит! Ну, и подивятся в станице!

Он долго кружил подле убитого козла, хлопал себя по бедрам, недоверчиво оглядел ружьишко.

— Дивно! — покачал он головой. — Как же ты стрелял из него, коли только я один и знаю секрет!

Между тем, солнце краешком коснулось барханов и его прощальные лучи скользили по озолоченному ковылю. Куда-то исчезли парящие орлы, убрались в свои норки суслики, а над ручьём засинел лёгкий туман.

— Гляди, как времечко пролетело! — озабоченно сказал дед: — А как нам добычу до станицы дотянуть? Поди, пуда на четыре потянет, на плечах все двадцать вёрст не протащить. Эх-ма! Старость, старость! Откуда взялась непрошенная, незваная гостья? Эх, приковала ты мои резвы ноженьки к сырой земле, отняла силушку в руках, сделала доброго казака бабой! Были годочки, такого зверюгу я пехом до станицы на плечах волок, а ныне шабаш! Кончено!

Он поглядел на запад, там огромное красное солнце наполовину погрузилось за холмы.

— Надо бежать мне в станицу! — вздохнул он: — А ты, казак, посиди тут и обереги добро, как бы зверь не унюхал и не растерзал! Ружьишко я тебе оставлю. Да не спи! Я, как только раздобуду тарантас, то враз вернусь!

Не ожидая моего согласия, дед махнул рукой и пошёл прямо на север, на станицу Магнитную. Я остался один-одинёшенек среди степи. Выбрав бугорок, долго смотрел на солнце. Его раскалённый диск все глубже и глубже уходил за горизонт. Погасли в ковыле пестрые краски цветов и трав; тишина охватила просторы. Только в небе догорали отблески заката, да на окаёме нежно золотились последние лёгкие облачинки. Постепенно и они погасли, стали пепельными и степь понемногу стала погружаться в сумерки.

Однако, я знал, что тишина эта кажущаяся. В степи попрежнему продолжалась кипучая жизнь. Камыши на озерах и в ильменях кишели волками, лисицами, выдрами и другим зверем. Реки и озера полны птицы. Если вслушаться, то слабый ветерок доносит гусиное гаганье, утиное кряканье, свист и чиликанье разных птиц. Чу! Какой стройный и голосистый крик! Это закликают вечернюю зорю белые лебеди. Нет, не заснула степь, а на землю снизошла своя ночная жизнь!

Я смотрю в тёмносинее небо, на котором высыпали мириады звёзд. Прямо над моей головой холодным блеском сверкает Прикол-звезда, а казахи называют её Темир-казык, по нашему — железный кол. Это северная Полярная звезда, вокруг которой вращаются другие звёзды. А вот сверкающие семь звёзд ковша Большой Медведицы, подальше Стрелец. Просто голова кружится, когда смотришь на эти бесчисленные звёзды! Как велик мир!..

Вблизи раздался шорох, я всмотрелся в тьму, что-то тёмное, как низкое облако, проплыло к верховью ручья. Может быть стадо степного зверя бежало на водопой? Я насторожился, крепко сжал ружьишко. Ух! — захватило моё дыхание. Против меня на кургане вспыхнули и засверкали два зеленоватые огонька.

«Неужто шутовка[9] из речушки выбралась?» — со страхом подумал я, вспомнив бабушкины сказки. — «И впрямь время самое глухое, часом и примерещится!» — озираясь, вглядывался я в тьму.

А огоньки, как в Иванову колдовскую ночь, то появятся, то опять пропадут. Вот они тянутся к тому месту, где лежит убитый мною сайгак.

— Батюшки! — осенила меня внезапная догадка: — Да это волк крадётся к моей добыче! Погоди, наглец!

Я встал и загоготал навею степь. Гогот вышел страшный, лешачий, мне даже самому стало жутко. Но огни разом погасли. Ушёл волк!

«Когда же приедет дед? — спрашивал я себя: — Время уже к полуночи идёт. Вон, как склонился ковш Большой Медведицы! Будто из него льётся эта прохлада, которая забирается под рубаху и холодит моё тело. Над ручьём стелется туман. Нет, невесело одному-одинёшенькому остаться среди степи! Добро бы костёр развести, но боязно, как бы непутевый человек или бродяга не набрёл. Чего доброго убьёт!».

Какие только мысли не взбредали в мою голову! А тут понемногу стал обуревать сон. Я поставил между коленок ружьишко и стал дремать.

В эту минуту где-то далеко в темноте проскрипели колёса. Едут!

— О-го-го! — раздался по степи протяжный крик. Я узнал голос деда.

— Сюда, сюда, дедушка! — закричал я и на сердце сразу стало легко и весело.

Вот из тьмы выплыла голова белого коня, а вот выкатилась и сама бричка. Дед проворно соскочил и подошёл ко мне.

— Скажи на милость, еле упросил конька. Ну, и народишко пошёл ноне, будь он неладен! — пожаловался он мне.

Старик без всякой натуги поднял убитого сайгака и взвалил его в бричку.

— Ну, тронулись! — весело оказал он и, оборотясь ко мне, присоветовал: — Ты, казак, пристройся как-либо, да всхрапни малость. Поди, намаялся!

Я и без совета дедушки припал к мягкой шерсти сайгака и через минуту спал блаженным сном…

Когда я проснулся, перед нами открылась станица с дымками над куренями. Хозяйки на зорьке готовили завтрак. По дворам перекликались петухи, лениво лаяли псы. Бабушка давно поджидала у ворот. Оглядев зверя, она бросилась ко мне.